Врата закона кафка

Рубрики Статьи

О притче Ф. Кафки У врат Закона

Привет дружище! Помнится, что ты уже разбирал образ «привратника». Копаешь глубоко, задевая сами механизмы мышления, но по тону статьи, твоими же словами: «складывается ощущение полной безнадёжности». Но тут выбор каждого: ожидание, а может евангельский прорыв «усилием берётся». Слишком глубоко смотришь на содержание пр-й великих. Кафка для меня писатель с предельно-пристальным взглядом на бытие, так возможно написать лишь в некоем трансе, отчего и нет его пр-ям чёткой характеристики, одних поражает абсурдом, других юмором, но на выходе и то и другое, причём выхода нет, хотя и все его романы не закончены, идёт погружение, как в микроскопе постепенное изменение масштаба. И ещё подумалось, он писал свои романы во времена расцвета антропософии, а одно из ключевых понятий у Штейнера — «страж», оно чем то схоже. Твою статью прочёл с интересом.
Как у тебя дела, что с рыбалкой? У нас в этом году неважно, а сейчас теплынь стоит, вроде как весна уже наступила.
Желаю тебе и всем твоим удач-успехов!
Пиши.
С уважением, Эд.

Я чертовски рад твоему ответу. Между прочим — давно не общались, дорогой друг. Я опять пьяний век, поэтому не смогу диференцировать ответ. Буде время — очень внимательно оценю-продумаю. Напишу.
А пока у меня задача сигаретс купинг реализейшенс.
Рад твоему здоровью!

C рыбалкой плоховато. Сильный юго-западный ветер поднял воду с Балтики под берег. Лед хороший — 40 см, но выйти на него невозможно — вода, гонимая сильными ветрами, подняла лед у берегов — никакие болотники не спасут. А по поводу Штейнера — я впервые читаю у тебя, видимо следует далее развиваться. И что такое антропософия — это гуманизм? Или это всего лишь размышления по поводу судьбы человека? Вообще-то Кафка писал свое в эпоху расцвета модерна, где человек лишь часть системы, не более.
Пиши!

Привет! У нас на Волге весь лёд уже давно разметало, а на озёра тоже не зайдёшь — воды по уши. Рудольф Штейнер это главарь антропософии — когда-то им зачитывался, Юнгам твоим был товарищ. Зайди на досуге у меня последнее почитай, вначале тебе особо понравится.
С уважением, Эд.
Пиши.

Портал Проза.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и российского законодательства. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.

Ежедневная аудитория портала Проза.ру – порядка 100 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более полумиллиона страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.

© Все права принадлежат авторам, 2000-2018 Разработка и поддержка: Литературный клуб Под эгидой Российского союза писателей 18+

Врата закона кафка

Я много работаю, исследуя и анализируя тексты Франца Кафки. Мои работы постоянно пополняются и публикуются на этом сайте.

Привратник у Врат Закона

Простенькая притча о поселянине и привратнике у Врат Закона вызывает множество толкований и предположений, однако, как мне кажется, фигура незадачливого поселянина сразу же приобретает столь невнятный характер и характеризуется столь скудно, что мы поддаемся на авторскую уловку и прилагаем к нему собственные черты и даже положение. Мы наделяем этот манекен собственными разумом и чувствами, опытом и даже душой. Это вполне естественно, так как мы эгоистичны, главные в мировом пространстве и преувеличиваем свои способности и возможности.

Это — уловка Кафки: охарактеризовав достаточно привратника-стража, он как бы не оставил нам простора для напряженной фантазии. Страж — фигура номинальная только на первый взгляд. К нему приложимы многие вопросы уже хотя бы потому, что, когда поселянин приходит к Вратам Закона, страж уже находится при них. Давайте внимательнее подойдем к тексту, прочтем Кафку, а не собственные представления о… «И стоит у врат Закона привратник. И приходит к привратнику поселянин…» Вот, оказывается, в чем состоит наша ошибка при чтении — не к вратам, а к привратнику приходит поселянин!

Ошибка наша вполне объяснима: если уж на то пошло, не в собор приходит Йозеф К., а к священнику. Именно он -недостающее звено романа вместе со своей притчей. На первый взгляд сие — отрыжка мировоззрения Кафки, посчитавшего священника посредником между человеком и Богом. Это возможно, но — не главное.

Главное недоумение — чем занимался страж при открытых вратах до прихода поселянина и чем займется после смерти того и закрытия врат Закона? Вряд ли он обслуживал врата для других клиентов до и после. Кафка не был бы Кафкой, если бы оставил нам эту фигуру статичной и одномерной. Священник посвятил ей довольно большой пассаж и явно не даром (!).

Во-первых, он одновременно — и привратник, и страж. В то же время священник говорит, что «единственной его обязанностью было не впускать» поселянина во врата Закона, предназначенные как раз для того. Пока мы оставили в стороне и сами врата, и сам Закон — мы говорим только о так называемом привратнике, который притворяется стражем, или о страже, который притворяется привратником. Пропустим похвалу ему со стороны священника — и сам-то священник двойствен: служит у входа в Царство Мертвых и в Жизнь Вечную. Об этом тоже забывать не стоит — автор создал лабиринт не только притчи, но и объяснений её, вдобавок каждый персонаж играет две роли, а два персонажа — одну. В самом тексте романа — то же самое, и сему явлению следовало бы посвятить специальный текст, если такая возможность представится.

«Много добра взял с собой в дорогу поселянин, и все, даже самое ценное, он отдает, чтобы задобрить привратника». И тот берет без зазрения совести и почти хвалит себя при этом. У него — коварная восточная внешность, и сами толкования действий — с подоплекой коварства. Ни в чем нельзя быть уверенным — буквально через несколько строчек дело оборачивается так, что с тобой поработал престижитатор, но поймать его за руку невозможно. Каким образом Кафке удавалось держать в голове диспозицию этой главы, незаметно принайтовленной у остальному тексту романа? Иногда мне кажется, что он соорудил лабиринт, в котором сам заблудился, иной раз — что он является искусным архитектором, а иногда — что каждый тупик самопроизвольно начинал разветвляться, как только перо автора приступало к следующему предложению.

Попробую внести свою лепту в эти два образа, вернее — прилепить один к другому, как если бы автор заранее раздвоил единую личность на поселянина и стража. Только таким объяснением я готов удовлетвориться двуликий человеческий Янус, обнаружив в себе разум и сердце, понятие о Морали Закона и Законе Морали, о генераторе в себе добра и зла, прослышав (от других!) о Божественном Законе устремился к нему, но ничем не пожелал искупить собственные грехи, которые и оказались его стражем. Переступить через них на пути к Закону возможно; беда только в том, что образ Закона призрачен, подобен миражу, тогда как грехи-привратник наглядны, а сколько еще таких, в которых поселянин боится себе признаться — и в действиях, и, главное, в помыслах.

Накануне небытия — в качестве последнего утешения — «неугасимый свет струится из Врат Закона». И он задает самому себе вопрос, почему никто другой, кроме него, не явился к этим Вратам и не настаивал на пропуске. Ответ самоочевиден, и ответ он знал прекрасно, но недостаток личной ответственности воспрепятствовал вмешательству в собственную судьбу и собственное будущее. Он осознал Свет Кармы, но и только.

Хотя, с другой стороны, годы, проведенные им у Врат Закона в трудном общении с самим собой, вряд ли были отягощены новыми грехами — что и позволило ему перед смерть узреть свет из врат, как намек на то, что ему дарована надежда на улучшение кармы.

Еще раз перечитав эту главку своего труда, я стал подозревать о примитивности толкования, но отношу упрек проблеме кармы, а не двойственности человеческой личности, отрицать которую никому не придет в голову, хотя каждый готов взять на себя роль поселянина, но не стража-привратника.

В подтверждение моего толкования придется вернуться к символическому диспуту К. и священника, который замечает, что многие считают привратника ограниченным и целиком привязанным к своему месту, тогда как поселянин — человек свободный и может уйти куда ему вздумается. Охраняя вход, предназначенный для поселянина, он, по сути, «привязан» к этому входу, он почти арестован и уж, во всяком случае, не свободен.

Предположить можно, что автор закодировал в этих двух фигурах человека-животное и отринутую от него самим Мораль, которая и «препятствует» ему войти во Врата. Инстинкт и мораль почти всю свою зрелую жизнь проводят viz-a-viz; страж Мораль всего лишь словесно «преграждает» вход, согласна и на взятки-подачки, но, в принципе, совершенно безучастно смотрит на чудовище, отринувшее от себя моральные установки. Житейский опыт то и дело подсказывает нам правомочность данной коллизии — исключения только подтверждают правило.

Но еще одно обстоятельство притчи выводит нас на еще более высокий уровень. «ВРАТА ЗАКОНА, КАК ВСЕГДА, ОТКРЫТЫ». ТЕМ НЕ МЕНЕЕ ПОСЛЕ СМЕРТИ ПОСЕЛЯНИНА ПРИВРАТНИК СОБИРАЕТСЯ ЗАКРЫТЬ ИХ. Вряд ли моральные предписания призывают его к этому. Намерение привратника касается только уже мертвого поселянина или, еще вернее, уже его не касается. Кстати, священник подчеркивает, что, в отличие от умирающего поселянина, стоявший спиной ко вратам страж не видел струящегося из них света. Это — еще одно из противоречий текста, требующих объяснения.

Словесная, книжная, бумажная мораль и в самом деле «не видит света». Она умозрительна и отстраненна. Она «не видит», но она «знает». Она дидактична. Она устрашающа. Маловразумительна, в конце концов. У неё нет жизненного опыта! (Я имею в виду жизнь поселянина). Привратник может закрыть глаза умершему поселянину, но не увидит уже в них отсвета из Врат Закона. Собственно, только эти врата — глаза мертвого поселянина — он и способен еще закрыть. А это будут и его собственные глаза — чтобы не пришлось краснеть за напрасно прожитую жизнь. Привратник — частная человеческая мораль, умирающая вместе с поселянином.

Было бы нечестно этим и ограничиться, так как автор еще не завершил главы он только еще собирается с философскими выводами.

Священник завершает одно из толкований: «…усомниться в статусе привратника — значит усомниться в Законе». От церковника ничего другого и ожидать не стоит.

«-Нет, с этим мнением я никак не согласен, — сказал К. и покачал головой. — Если так думать, значит, надо принимать за правду все, что говорит привратник. А ты сам только что вполне обоснованно доказал, что это невозможно.

-Нет, — сказал священник, — вовсе не надо все принимать за правду, надо только осознавать необходимость всего.

-Печальный вывод! — сказал К. — Ложь возводится в систему». 1

Если немного покопаться в памяти, то вполне удастся вообразить Гегеля и Маркса, случайно столкнувшимися под сводами кафковского собора. Не думаю, что Франц Кафка и в самом деле интерпретировал их высказывания, но идеи, как известно, носятся в воздухе, и каждый волен ловить их сачком своего текста.

А разговор К. и тюремного капеллана еще не закончен. Последняя формулировка главы: «Суд принимает тебя, когда ты приходишь, и отпускает, когда ты уходишь». Над этой фразой поломано немало исследовательских копий, причем спор почти всегда велся по поводу вины и раскаяния. Священник мог бы выразиться и поточнее: БОЖИЙ СУД. Версия красивая, но К. (и Кафка) на эту фразу никак не отреагировали, словно бы черта под сальдо-бульдо уже подведена, и священнику, а не К. удается поставить точку.

Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

  • Новые поступления
  • Журналы
    • ЖУРНАЛЬНЫЙ ЗАЛ
    • Арион
    • Вестник Европы
    • Волга
    • Дружба Народов
    • Звезда
    • Знамя
    • Иностранная литература
    • Нева
    • Новая Юность
    • Новый Журнал
    • Новый Мир
    • Октябрь
    • Урал
    • НОН-ФИКШН
    • Вопросы литературы
    • НЛО
    • Неприкосновенный запас
    • НОВОЕ В ЖЗ
    • Homo Legens
    • Prosōdia
    • ©оюз Писателей
    • День и ночь
    • Дети Ра
    • Зеркало
    • Иерусалимский журнал
    • Интерпоэзия
    • Крещатик
    • Новый Берег
    • АРХИВ
    • ВОЛГА-ХХI век
    • Зарубежные записки
    • Континент
    • Критическая Масса
    • Логос
    • Новая Русская Книга
    • Новый ЛИК
    • Отечественные записки
    • Сибирские огни
    • Слово\Word
    • Старое литературное обозрение
    • Студия
    • Уральская новь
  • Проекты
    • Вечера в Клубе ЖЗ
    • Египетские ночи
    • Премия «Поэт»
    • Премия Алданова
    • Премия журнала «Интерпоэзия»
    • Поэтическая премия «Anthologia»
    • Страница Литературной премии И.П.Белкина
    • Страница Литературной премии им. Ю.Казакова
    • Академия русской современной словесности
    • Страница Карабчиевского
    • Страница Татьяны Тихоновой
    • Авторы
    • Выбор читателя
    • О проекте
    • Архив
    • Контакты
    • Опубликовано в журнале: Звезда 2015, 3

      Стражная история: «Перед Законом» Франца Кафки

      Этот маленький рассказ, извлеченный автором из рукописи романа «Процесс», был написан в декабре 1914-го, а опубликован в сентябре 1915 года, в еженедельнике «Selbstwehr» («Самозащита»). Крохотная легенда, сочинение малоизвестного автора, — мог ли кто-то предполагать тогда, каким эхом отзовутся эти полторы странички в читающем мире, какую вызовут лавину мнений, истолкований, исследований? Какую? Я вам скажу. Согласно переизданной в 2000 году трехтомной библиографии кафкианы, непосредственно этой легенде посвящено более ста публикаций. И к ним нужно прибавить значительную часть еще почти шестисот работ, рассматривающих «Процесс» в целом, так как никакое истолкование романа невозможно без разбора главы «В соборе», и, в частности, легенды, которую там пересказывает священник. (Отвлечемся на миг; помните Энтони Хопкинса в роли священника? 1 Есть авторы, для которых нужны особые актеры. Для Достоевского нужен был Смоктуновский, для Кафки — Хопкинс.) Наконец, учтя распределение по годам — основной поток публикаций пошел с начала 1960‑х, — получаем, что в среднем, не считая разнообразных отсылок и упоминаний по случаю, которых Гугл знает сколько, сейчас примерно каждый месяц перед все еще открытыми вратами легенды появляется новый интерпретатор.

      Разумеется, ее давно перевели на все сущие языки и на русский не один раз, и вот уже целый век мир читает эти полторы странички — и все никак не закончит читать. То есть не может прочитать?

      В чем дело, а? Что там такого в этой крохотной притче, скажите. Нет, ну и я скажу, я ее тоже переводил и прекрасно помню — там же вообще-то все так ясно, просто, бесхитростно даже и язык прозрачный. И тем удивительнее было, что смысл притчи как-то не ухватывался; текст впитывался мгновенно, но смысл словно бы ускользал. Ну, Беньямин определяет мир Кафки как театральный, а не всегда скрытые пружины вещи развертываются перед зрителем на сцене и сразу: бывает, что и в зале, и позже… 2 Да что там зрители, самому автору пришлось не один раз ее прочесть, чтобы понять! Из чего это следует? Из дневниковой записи от 21 января 1915 года — Кафка в тот день читал невесте отрывки из «Процесса» и, в частности, «стражную историю» (он примерно так ее и называл: «Türhütergeschichte» — или просто «Legende»): «Мне только сейчас открылось значение этой истории…» Это, заметьте, через месяц после ее создания! Гессе не зря писал, что об этой легенде можно размышлять день за днем. 3 Однако, помимо притчевой иносказательности, не замечается там никакой особенной двусмысленности, которая, как считал Камю 4 , свойственна Кафке, и не угадывается тех тайников в каждом слове, о которых читателей Кафки предупреждал Батай. 5 Но если ничего такого в ней не было, то после ста лет чтения (и пятидесяти лет чтения по-русски: первый перевод был в «черном томике» 1965 года) хочется задать очередной проклятый вопрос, с некоторым трудом артикулированный нашим новым искусством: «Че это было?»

      Ну, без текста не обойтись. Пересказывать не буду, нелепо: такую крохотку нетрудно перечитать целиком. И невредно. Текст берем по последней прижизненной публикации в сборнике «Сельский врач» — там есть небольшие отличия от рукописи. Вот что там было.

      У врат Закона стоит страж. К этому стражу подходит человек из народа и просит допустить его к Закону. Но страж говорит, что сейчас допустить его не может. Человек задумывается и затем спрашивает, не допустят ли его, может быть, позже. «Это возможно, — говорит страж, — а сейчас — нет». Поскольку врата Закона, как всегда, открыты, а страж отошел в сторону, человек наклоняется, пытаясь сквозь врата заглянуть внутрь. Страж замечает это, смеется и говорит: «Если тебя уж так туда тянет, попробуй войти, переступив через мой запрет. Но учти: у меня длинные руки. И ведь я всего лишь младший страж. А там в каждом зале по стражу, и у каждого следующего руки длиннее, чем у предыдущего. Уже одного вида третьего даже я не могу вынести». Таких затруднений человек из народа не ожидал. Закон же должен быть доступен всем и всегда, думает он, но затем, повнимательнее присмотревшись к этому стражу в его шубе, с его крупным острым носом и его длинной редкой черной татарской бородой, все-таки решает, что лучше уж он подождет, когда ему предоставят допуск. Страж дает ему скамеечку и разрешение присесть сбоку перед вратами. Так сидит он дни и годы. Он делает много попыток получить допуск и утомляет стража своими просьбами. Страж периодически устраивает ему маленькие допросы, спрашивает, откуда он родом и многое другое, но задает все эти вопросы равнодушно — так задают вопросы важные господа — и в конце всякий раз говорит ему, что пока еще допустить его не может. Человек, много всего взявший с собой в дорогу, употребляет все, даже самое дорогое, для того чтобы подкупить этого стража. А страж, хотя и все принимает, но при этом говорит: «Я беру это только для того, чтобы ты не думал, что ты что-то упустил». Долгие годы человек почти непрерывно наблюдает за стражем. Он забывает о других стражах, и этот первый кажется ему единственным препятствием для получения допуска к Закону. В первые годы он невежливо и громко проклинает эти несчастные обстоятельства, потом, постарев, уже только ворчит себе под нос. Он впадает в детство, и поскольку за долгие годы изучения стража он узнал уже всех блох в воротнике его шубы, то он просит и их помочь ему и переубедить стража. В конце концов зрение его слабеет, и он уже не знает, действительно ли вокруг стало темней или это только глаза его обманывают. Зато теперь в темноте он различает немеркнущее сияние, которое исходит из врат Закона. Но жить ему осталось уже недолго. И перед смертью все наблюдения, сделанные им за это время, выстраиваются в его голове в один вопрос, которого до сих пор он стражу еще не задавал. Он кивком подзывает его, поскольку уже не может распрямить свое коченеющее тело. Стражу приходится низко нагибаться к нему, так как разница в росте сильно изменилась не в пользу человека. «Что ты теперь еще хочешь узнать? — спрашивает страж. — Ты какой-то ненасытный». — «Закон ведь нужен всем, — говорит человек, — как же так вышло, что за все эти долгие годы никто, кроме меня, не просил допустить его?» Страж видит, что человек уже угасает, и, чтобы слова еще достигли его закрывающегося слуха, ревет: «Здесь никого больше не допустили бы, потому что этот вход предназначался только для тебя. И сейчас я иду его закрывать».

      Передохнем немного. Сделаем паузу — типа рекламной, да? Вспомним что-нибудь позитивное, духоподъемное, ну, скажем, «вы этого достойны» или «все входящие — бесплатно»… Хорошо; сплюньте — и вернемся к тексту.

      Вот, сколько раз уж читано, а каждый раз задевает, причем непонятно чем. Задел он какой-то нерв, тронул что-то, что прячется внутри и ускользает от формулировок… Но слышу еще один проклятый вопрос нового времени: «Ну и что?» А в самом деле, что? Ну, парабола, притча, да, но мало ли их было — вон, вся Библия полна. Да басня любая — тоже иносказание, еще и с бонусом морали в конце. А здесь какая мораль в конце? Не будет тебе, человек из народа, ни Закона, ни Правосудия, ни Справедливости, ничего тебе не будет, так и подохнешь под воротами, — такая? Но если такая, почему этот страж Закона говорит, что вход был, и даже именно для этого человека? Значит, могло быть иначе? Ну, слушайте больше стражей Закона, они наговорят… То есть страж врал? Минуточку, это же обсуждают в соборе Йозеф К. и священник. И священник говорит: стража раньше не спрашивали, и он просто исполнил свой долг. То есть, надо понимать, долг перед Законом, и именно — охранять вход, даже от человека, для которого вход предназначался. Такой вот долг. А что тут особенного? И сейчас сплошь и рядом. Вы человек из народа? Ну, значит, знаете. А перед человеком у стража никакого долга нет. Страж Закона служит Закону, а не человеку. Поэтому — ну и, как говорит священник, в силу ограниченности — страж Закона с человеком чванлив. И предложение попробовать войти, несмотря на запрет, — это не склонность «шутки шутить», нет, это так же хорошо нам знакомое желание покуражиться, дать почувствовать свою власть — то, что Достоевский называл «административным восторгом». И снисходительность стража, о которой говорит священник, и периодически устраиваемые допросы — это просто административная физиология, акты упоения властью. А насчет того, что сам страж Закона не знает, — так а зачем ему? (Деррида замечает, что стоящий на страже Закона поворачивается к Закону спиной. 6 ) Стоящему на страже знать Закон не обязательно. Может быть, даже вредно. Он ведь живет не по Закону, а по уставу сторожевой службы. А уж про то, что «на самом деле» он стоит ниже человека из народа, и говорить нечего. Он ведь слуга Закона, значит — из «слуг народа» или из их обслуги. И кто же не знает, как с ними обстоит на самом деле? Вот в бумагах — ну, там, в переписном листе или еще где — там да, там и на деятельность президента (а случись, так и диктатора) крестик ставится в самой нижней графе «Оказание услуг населению». Но ирония в том, что это, может быть, так на самом деле и есть. Да, для «кого-то кое-где у нас порой» диктатор — услуга населению. Мы же это видели: не стало деспота Каддафи — и братские народы джамахирии тут же с небывалым энтузиазмом кинулись резать друг друга. Нет, не прав Фигейредо 7 , не всякий человек созрел для свободы, а прав Александр Иванович Герцен, который, при всей ненависти к рабству, понимал: «Нельзя людей освобождать в наружной жизни больше, чем они освобождены внутри». 8 Иллюстрацию см. в последнем фильме Германа-старшего — эпизод, где Румата освобождает раба. (Странное ощущение: чудится, что в притче есть какая-то неявная гиперссылка на этот фильм, даже, может быть, не одна…) Но вернемся в собор, есть вопросы к священнику. Вот он говорит, что если про врата сказано, что они «как всегда, открыты», то это значит, что они открыты всегда и страж не смог бы их закрыть. Но ведь это не обязательно так. Слова «как всегда, открыты» могут означать, что так всегда было раньше, до человека, а что будет после человека, еще не известно. И если вход предназначался только для умершего и ждать больше некого, то время прежнего «как всегда» закончилось, и страж этот вход вполне может закрыть. Должен даже. И скамеечку забрать.

      Пока что констатируем, что страж не обязательно врет и, может быть, в самом деле пойдет и закроет врата. Нет человека — нет и входа, да нет и Закона. Только страж и устав сторожевой службы. Что, спрашивается, тогда сторожить? А кто это спрашивает. Ты еще жив? Так закрой рот и читай Устав. Законы приходят и уходят, а Устав остается; и когда закроются врата и законов не станет, Устав придет к тебе сам, без приглашения. Он уже близко. Слышишь эти тяжелые шаги командора. Руку, товарищ!

      Обманывается ли страж, не зная Закона? Ну да, как человек… но он же страж. А как стражу Закона остаться человеком? Человек и страж разделены внутренней чертой, они по разные стороны — надо переступить. В себе. Становясь стражем, человек переступает черту, и происходит превращение. И вернуться назад уже не получается. Ставшие стражами Закона, как манкурты Айтматова, забывают, откуда они, кто они, зачем. Их головы стягивает Устав.

      Но то, что за наивный самообман, переходящий на человека, стража надо немедленно выгнать, это Йозеф К. горячится. Йозефа, конечно, понять можно, однако что ж так сразу выгонять за добросовестное заблуждение? Если оно добросовестное (пусть даже «стражно-добросовестное»), то надо дать второй шанс, а для начала объяснить стражу, какой он этим самообманом наносит вред. Если наносит. Потому что — кто сказал, что самообман так уж вреден? Йозеф К.? А он знает? А что он знает? Он не знает даже, за что его судят. Он знает только, что не виновен ни в чем — в смысле: не знает в чем, — но и его побуждения, и его суждения, мягко говоря, не слишком основательны. Вот и священник его одергивает: не тебе судить. Страж — слуга Закона, а значит, «от человеческого суда ускользает». Что мы и наблюдаем в живой природе. Ускользают слуги, со всеми подельными сродственниками, включая любовниц. За недоказанностью ускользают, за отсутствием, на худой конец — по амнистии. Не ускользает тот, кто не слуга. И тот, кто, даже сидя на скамеечке, слишком невежливо и громко проклинает. А слуги ускользают от суда законно. Судить же можно только по Закону, а они — слуги Закона, они призваны Законом, поэтому, как говорит священник, в них и усомниться нельзя, это значило бы усомниться в Законе. И еще говорит, что если по службе связан хотя бы только с входом, то это уже намного больше, чем жить свободным в свободном мире. Знает, что говорит.

      Хороша, однако, свобода: пришел, сел и сидит всю жизнь, словно его посадили пожизненно. Да, добровольно сидит, но это что — проявление свободы воли? Нет, это горькое осознание бессилия, это животная поза подчинения, признания своего низшего ранга. Опускаясь на скамеечку, он «опускает» себя. Свобода человека из народа ничем не обеспечена, она ему непосильна, и он отдает ее в добровольном самоумалении (изменяется разница в росте), в отказе от своей воли (впадает в детство).

      Но почему обязательно так понимать это пожизненное сидение у врат, видя в нем только слабость, жалкость, беспомощность? А почему не настойчивость, упорство, долготерпение? Потому что это упорство и долготерпение лежачего камня. Живое действует, переставшее действовать превращается в камень (в конце человек уже не может распрямиться). Он ведь и умер не в конце. Он начал умирать заранее, когда опустился… нет, еще раньше. Когда не посмел войти, а только наклонился — вот тогда и повеяло на него из нижних пределов смерти…

      Ну, конечно, надо еще смотреть, какой это человек из народа. Человек человеку рознь, да и народ — народу. Один рыщущий, борзый, голенастый; не пустили к Закону — побежит в обход Закона искать другой вход. Не найдет — убежит беззаконно устанавливать свой Закон. А другой неспешный, приземистый, прирастающий. Его не пустили — он или все равно полезет, к Закону против Закона, или уж никуда не побежит, а сядет и будет сидеть, день, год, всю жизнь. На Закон надеясь. Ну, характер такой, что тут скажешь. А характер определяют папа с мамой и история с географией. Опять же где как. Вот взять, к примеру, китайцев. У них и Закона не надо, на все один Обычай: уважать старших. И одна Привычка: работать. И ничего, живут. Правда, в тесноте, а где-то и в обиде, так что, бывает, тоже бегут из дому, во все даже стороны. Но не к Закону бегут, не за правдой — за жизнью… Неудачный пример.

      А тогда чего ты его привел? И вообще, если прямо сказать, по-простому, — струсил человек из народа, а? Давай, не юли, комментатор, чего там тень наводить — струсил и продолжал трусить всю жизнь, вот и просидел ее под воротами. Что, не так, что ли? Конечно, называть вещи своими именами нужно. И конечно, безумство храбрых, львиное сердце, верная рука — это все замечательно, спору нет. Но если еще и голова есть, то не во всякие, даже открытые… «Стук в ворота» помнишь? Перечитай. Тоже полторы странички, не хуже этих. Жутче. Но как-то всем понятнее, нам в особенности. Теперь насчет наведения тени и легко бросаемых упреков. «Трус». Да нет, все может быть, но хоть прикинем, что за человек.

      Так о нем ничего не сказано, просто человек из народа. Да, не сказано, но кто нам мешает порассуждать. Человек из народа… а ему, вообще-то, что нужно от Закона? Зачем он пришел? Ну как зачем… кто прибегает, обращается, взывает к Закону? Обиженный, кто же еще. Если у меня все хорошо, зачем мне Закон? Значит, не все хорошо у человека из народа, он обижен, он ищет справедливости, управы на притесняющих его, на сильных мира сего. Дальше, с чего ему бояться стражей Закона, если, допустим, он их раньше не встречал? Или если встречал и по опыту знает, что бояться их не нужно? Выходит, у него другой опыт. Он их встречал и знает, что бояться их нужно. Да и как могло быть иначе, ведь он человек из народа, значит, не из «слуг народа», не из властей предержащих и не из тех, кто так или иначе, положением или богатством над народом возвышается, то есть это, что называется, «маленький человек». А маленькому человеку уже по малости его неизбежно приходится иметь дело со стражами, и во врата, перед которыми стоит стража, он не сунется, даже если они открыты, это себе дороже. Лучше всего — он знает это по опыту — тихо пройти мимо, и только если уж позарез надо, он подойдет к стражу с просьбой о допуске. И поступить иначе он «по жизни» не может. Ведь он пришел издалека (сказано, что много всего взял с собой в дорогу), и, значит, там, откуда он пришел, Закона нет. А стражи есть везде. И там, откуда он пришел, он имел дело со стражами без Закона. Не зря ведь он пошел искать Закон, то есть искать правосудия. От тех стражей и пошел, с одною мыслью в голове: «Где-то же должен быть Закон». То есть так его доехали, что все бросил и пошел правды искать. Ну а тогда, по жизни зная, чего ждать от стражей, он и не мог действовать иначе. Более того, теперь можно утверждать, что человек из народа не то что не трус, а — смелый человек!

      Ну да, как же нет. Ведь что произошло? Вот он получил от стража отказ — неожиданный? Нет! Человек ожидал отказа — мы еще получим подтверждение этому, но и сейчас понятно: человек знал, чего можно ждать от стражей. Поэтому он и не возражает, и не доказывает, что его должны допустить, потому что он пришел издалека, и там, откуда он пришел, Закона нет, и на дороге нигде Закона нет, а есть только здесь и т. д. и т. п. Он не спорит, потому что это бесполезно: он знает, с кем имеет дело.

      Он задумывается — о чем? Этого не сказано, но о чем может думать человек в такой момент? Наверное, о том, что вот проделал такой путь, с такими надеждами, и на всем этом долгом пути нигде не находил Закона, его нигде не было, и вот наконец все-таки дошел, нашел, и вот они, эти врата, и — и что же теперь, все зря? все было напрасно? и здесь такой же страж без Закона у врат Закона? Но нет, нет, ведь этот страж — страж Закона, и сам уже — первая ступень правосудия, значит, должен его допустить, просто он сейчас не может, он же говорит, что сейчас не может, — ну, значит, позже, да? И человек спрашивает: а позже? И получает подтверждение: да, позже — возможно. Однако подтвержден и отказ: но сейчас — нет. И что делает человек? После всего, что он — уже понятно — претерпел от стражей без Закона, он, несмотря на повторный отказ, наклоняется и заглядывает туда, куда доступ ему только что запретили. Дважды запретили. И он, опять скажу, делает это, слишком зная, чего можно ждать от стражей! Это что, трусость?

      Нет, трус не посмел бы наклоняться и заглядывать, трус бы сразу отошел или вообще ушел: сказано «позже», значит, позже. Ведь заглядывая и, тем более, наклоняясь, человек мысленно уже преступает запрет. А уж тут и по фантастическому оруэлловскому правосудию, и по фантастическому басманному — состав мыслепреступления налицо. Это же демонстративно вызывающее поведение. В котором легко усматривается, извиняюсь, crimen laesae majestatis — оскорбление величества. И какому же стражу такое может понравиться? Разумеется, он немедленно реагирует: длинные руки, страшные стражи, не вынести вида — пугает? Пустые угрозы? Не для того, кто имел дело со стражами и вынужден был уйти из дому в поисках правосудия. Человек из народа должен был отнестись к этим угрозам серьезно, он и отнесся. Там, где нет Закона, подобные угрозы, увы, слишком реальны, но здесь? Здесь он такого не ожидал: здесь же Закон. И вот это уже оказывается для него неожиданным.

      Человек приходит в такое замешательство, что выпадает из действительности подаренной ему надежды, невольно скатываясь в прошлое той исходной веры, с которой уходил из дому: Закон должен быть доступен всем и всегда. Он даже не успевает заметить, что его старая вера противоречит новой надежде. Он в смятении, но все же не отступает, он думает. И о чем сейчас? Не о чем ином, как о том, чтобы нарушить запрет! Да, он его не нарушит, но он об этом думал, это легко доказуемо. Он же детально рассмотрел стража: шубу, нос, бороду — и по результатам этого рассмотрения принял решение ждать допуска, то есть — что он делал? Он оценивал непосредственные угрозы и взвешивал риски, значит, уже не абстрактно, а практически обдумывал предложение нарушить запрет. Мыслепреступление первой степени и рецидив! Нет, человек из народа не труслив, он поневоле осторожен — жизнь научила. У маленького человека школа жизни всегда сурова, другой не бывает. А из унаследованного характера и унаследованной жизни и получается то, что получается. И что со всем этим делать.

      Ничего не делает человек из народа, только взятки дает, стареет, ворчит и на блох надеется. Да и не видит уже ничего, кроме извратного сияния (почему-то кажется, что это должно быть голубое светодиодное свечение, может быть, даже жесткое излучение). И последние силы он собирает не для последней попытки, не для проклятия даже, а для смиренного приятия своей участи, окончательного согласия с ней. Ведь его последний вопрос — уже не борьба с жизнью и даже не борьба за жизнь, но лишь удивление после жизни. А с ее исходом он уже согласился по умолчанию…

      Но страж не отвечает человеку на последний вопрос. Да нет, не отвечает. Он говорит, что здесь никого больше не допустили бы, но вопрос был о другом, о том, почему никто больше не просил здесь допуска. Закон ведь нужен всем, почему же никто не приходил? А действительно, почему? Выходит, все знали про этот строгий пропускной — то есть непропускной — режим, потому и не приходили. Что же, весь народ знал, и только человек из народа, тот, ради кого режим и был установлен, о нем не знал? Как понять? А так: приходили до него! В свое время, до него приходили многие, но никто не был допущен; накопился горький опыт неудач, и все в народе уже знали, что здесь к Закону доступа нет. И человек из народа это, разумеется, тоже знал, а если все-таки пошел, то, значит, совсем уж его доехали, не стало уже сил терпеть. Так и пошел, на авось, на удачу, на чудо надеясь, хоть и знал, что не пустят, и готов был к этому. Вот и подтверждение сказанному: человек из народа был готов к тому, что его не допустят к Закону! Это многое объясняет.

      А что объясняет страж? Словцо хорошее он бросает: «ненасытный». Это значит, что, по понятиям стража, он всю жизнь кормил человека из народа ответами на его вопросы. Окормлял. А тому, вишь, все мало. Но главное: «вход предназначался только для тебя». То есть вход предназначался для того, чтобы человек вошел, однако рождением и прежней жизнью человек из народа оказался предназначен для того, чтобы просидеть остаток жизни у этого входа. Вот и предназначенье. Но сказано, что легенда — во введении к Закону. Она и вводит, указывает предназначенье. И показывает, как оно выполняется. Словно предупреждая: Закон-то есть, но… Се ля ви?

      Ну хорошо, ну пусть вначале человек был не готов из-за характера и прежней жизни — пусть. Но не мог ли он потом, отсидев сколько-то и собравшись с духом, распрямиться и встать с этой скамеечки привратной, и войти, и стать в Законе? Видимо, не мог. Но почему же нет? Ну что «почему»? Стареет человек, зрение садится, в темноте он, разница в росте растет, разве не понятно? «Низко нагибаться к нему» — это же значит, что человек из народа стал пигмеем. Или сравнялся с блохами, которых просил о посредничестве… А разве мы не постарели? И тоже давно уже ничего не видим, кроме немеркнущего голубого сияния, перед которым просиживаем свой остаток, и разница в росте очень, очень изменилась не в нашу пользу…

      Что там говорит священник в конце? Принимать как необходимость. И стражей, и все, что они нам говорят. Ну, он же тюремный капеллан и принадлежит к суду. Что еще может сказать тюремный капеллан? И Йозеф К. правильно его понимает: «Ложь становится основой миропорядка». (Делез и Гваттари утверждают, что в «Процессе» ложно все, даже Закон. 9 ) Предчувствия К. оправдались, его предсказание сбылось, ложь стала основой миропорядка. «Но это не был его окончательный приговор». Что ж, будем надеяться, что не окончательный. Процесс пока еще продолжается…

      И все-таки, что ж это было? В смысле: верно ли, что вот именно это Кафка и написал? И все-таки, как понимать? Ну, раз можно было так прочесть, значит, написал и это. Но не только. Для кого-то было важно, что Кафка иногда употреблял слово «Закон» как имя Бога. Мартин Бубер прочитывал в легенде поиски смысла 10 , Герман Гессе — трагедию ложного понимания, Эрих Фромм — пассивную надежду 11 , Жак Деррида — явление отсутствующего закона, другие — другое. Каждый обнаруживал свое: Кафка просвечивает тех, кто прикасается к его текстам. Вообще, по Беньямину, существует два метода принципиального непонимания текстов Кафки — теологический и психоаналитический. Но у нас ведь должен быть свой, особый путь. И потом, довлеет дневи злоба его; когда мы будем иначе жить и мыслить — иначе прочтем и мы. Этих полутора страничек нам хватит надолго.

      1 Энтони Хопкинс играл священника в английской экранизации «Процесса» 1993 года. (Вспомнив о кино, нельзя не упомянуть и об экранизации Орсона Уэллса 1963 года, которую Делез и Гваттари называли конгениальной роману. И тоже знали, что говорят.)

      2 О толковании легенды в «Процессе» Беньямин писал: « [Т]екст так великолепен, что можно было бы заподозрить во всем романе лишь раскрытую, развернутую параболу».

      3 Гессе так писал о «Процессе»: «Основная проблема Кафки — отчаянное одиночество человека, конфликт между глубоким, страстным желанием понять смысл жизни и сомнительностью любой попытки наделить ее таковым — исследована в этом великолепном, увлекательном романе с проницательностью, от которой приходишь в отчаяние, это устрашающее и почти жестокое произведение. Но… каждая деталь несет в себе столько красоты… дышит такой любовью и выполнена с таким искусством, что злые чары обращаются в благие…» (Гессе Г. Письма по кругу. М., 1987. С. 251; перевод Н. А. Темчиной и А. Н. Темчина).

      4 Камю замечает, что развязки сюжетов Кафки дают подсказки, но понимание не приходит сразу, вещь надо перечитать под иным углом зрения: когда возможно двойное толкование, требуется двойное прочтение. А в связи с чрезмерно логичными истолкованиями вспоминает анекдот про сумасшедшего, удившего рыбу в ванне. Врач, подключаясь к миру фантазий, спрашивает: «Клюет?» — и слышит в ответ: «Конечно, нет, идиот, это же ванна».

      5 Батай от толкования вещей Кафки просто отказывался: «Абсолютно бесполезно искать смысл в литературных произведениях, где зачастую видно то, чего нет на самом деле, или, в лучшем случае, сие нечто скрывается, не успев появиться, при малейшем незначительном утверждении» (Батай Ж. Литература и Зло. М., 1994. С. 106; перевод Н. В. Бунтман).

      6 Деррида отмечает еще, что человек из народа оказывается не «перед Законом», а, собственно, перед Замком — местом, куда нельзя попасть.

      7 К тому, что всякий человек созрел для свободы, Эзоп у Фигейредо добавляет: для того, чтобы умереть за нее! Звучит гордо, но мы наблюдаем довольно много созревших для того, чтобы умереть без нее.

      8 Из Герцена цитируются «Письма в будущее к старому товарищу» (1869), Письмо третье. Продолжение цитаты: «Как ни странно, но опыт показывает, что народам легче выносить насильственное бремя рабства, чем дар излишней свободы». Главным условием освобождения называется «совершеннолетие большинства». Кафка, кстати, читал Герцена («Лондонские туманы»), причем именно в декабре 1914 года, и, должно быть, обратил внимание на слова «бесплодное искание, разговоры тяжелые и совершенно бесполезные, и я все чего-то ожидал… чего-то ожидал».

      9 Делез и Гваттари замечают еще, что история про стража далеко не ясна, а то, что священник оказывается частью судебной машины, противоречит религиозным толкованиям романа.

      10 Мартин Бубер писал: «[Д]верь все еще открыта. Для каждого человека есть своя собственная дверь, и она открыта ему. Но он не знает этого и, по-видимому, узнать не в состоянии». И весь роман «имеет дело с безысходностью в отношениях человека со своей душой…» (Бубер М. Два образа веры. М., 1995. С. 335; перевод С. В. Лёзова и А. Ю. Миронова).

      11 А Фромм считал, что все события романа в действительности относятся к внутренним переживаниям, и совесть человека предстает перед ним, в частности, в образе тюремного священника, смысл речей которого в том, что ни подкупом, ни мольбами внутреннюю моральную проблему не решить — надо предъявлять счет самому себе.

      «Врата Закона» — притча Франца Кафки

      У врат Закона стоял привратник. Пришел к привратнику поселянин и попросил пропустить его к Закону. Но привратник сказал, что в настоящую минуту он пропустить его не может. И подумал посетитель, и вновь спросил, может ли он войти туда впоследствии?

      — Возможно, — ответил привратник, — но сейчас войти нельзя.

      Однако врата Закона, как всегда, открыты, а привратник стоял в стороне, и проситель, наклонившись, постарался заглянуть в недра Закона. Увидев это, привратник засмеялся и сказал:

      — Если тебе так не терпится, попытайся войти, не слушай моего запрета. Но знай: могущество мое велико. А ведь я только самый ничтожный из стражей. Там, от покоя к покою, стоят привратники, один могущественнее другого. Уже третий из них внушал мне невыносимый страх.

      Не ожидал таких препон поселянин: «Ведь доступ к Закону должен быть открыт для всех в любой час», — подумал он. Но тут он пристальнее взглянул на привратника, на его тяжелую шубу, на острый горбатый нос, на длинную жидкую черную монгольскую бороду и решил, что лучше подождать, пока не разрешат войти.

      Привратник подал ему скамеечку и позволил присесть в стороне, у входа. И сидел он там день за днем и год за годом. Непрестанно добивался он, чтобы его впустили, и докучал привратнику этими просьбами. Иногда привратник допрашивал его, выпытывал, откуда он родом и многое другое, но вопросы задавал безучастно, как важный господин, и под конец непрестанно повторял, что пропустить его он еще не может.

      Много добра взял с собой в дорогу поселянин, и все, даже самое ценное, он отдавал, чтобы подкупить привратника. А тот все принимал, но при этом говорил:

      Шли года, внимание просителя неотступно было приковано к привратнику. Он забыл, что есть еще другие стражи, и ему казалось, что только этот, первый, преграждает ему доступ к Закону. В первые годы он громко проклинал эту свою неудачу, а потом пришла старость и он только ворчал про себя.

      Наконец он впал в детство, и, оттого что он столько лет изучал привратника и знал каждую блоху в его меховом воротнике, он молил даже этих блох помочь ему уговорить привратника. Уже померк свет в его глазах, и он не понимал, потемнело ли все вокруг, или его обманывало зрение. Но теперь, во тьме, он увидел, что неугасимый свет струится из врат Закона.

      И вот жизнь его подошла к концу. Перед смертью все, что он испытал за долгие годы, свелось в его мыслях к одному вопросу — этот вопрос он еще ни разу не задавал привратнику. Он подозвал его кивком — окоченевшее тело уже не повиновалось ему, подняться он не мог. И привратнику пришлось низко наклониться — теперь по сравнению с ним проситель стал совсем ничтожного роста.

      — Что тебе еще нужно узнать? — спросил привратник. — Ненасытный ты человек!
      — Ведь все люди стремятся к Закону, — сказал тот, — как же случилось, что за все эти долгие годы никто, кроме меня, не требовал, чтобы его пропустили?

      И привратник, видя, что поселянин уже совсем отходит, закричал изо всех сил, чтобы тот еще успел услыхать ответ:

      Врата Закона

      Притча от Франца Кафки

      У врат Закона стоял привратник. Пришёл к привратнику поселянин и попросил пропустить его к Закону. Но привратник сказал, что в настоящую минуту он пропустить его не может. И подумал посетитель и вновь спросил, может ли он войти туда впоследствии?

      — Если тебе так не терпится, попытайся войти, не слушай моего запрета. Но знай: могущество моё велико. А ведь я только самый ничтожный из стражей. Там, от покоя к покою, стоят привратники, один могущественнее другого. Уже третий из них внушал мне невыносимый страх.

      Не ожидал таких препон поселянин: «Ведь доступ к Закону должен быть открыт для всех в любой час», — подумал он. Но тут он пристальнее взглянул на привратника, на его тяжёлую шубу, на острый горбатый нос, на длинную жидкую чёрную монгольскую бороду и решил, что лучше подождать, пока не разрешат войти.

      Привратник подал ему скамеечку и позволил присесть в стороне, у входа. И сидел он там день за днём и год за годом. Непрестанно добивался он, чтобы его впустили, и докучал привратнику этими просьбами. Иногда привратник допрашивал его, выпытывал, откуда он родом и многое другое, но вопросы задавал безучастно, как важный господин, и под конец непрестанно повторял, что пропустить его он ещё не может.

      Много добра взял с собой в дорогу поселянин, и всё, даже самое ценное, он отдавал, чтобы подкупить привратника. А тот всё принимал, но при этом говорил:

      — Беру, чтобы ты не думал, будто ты что-то упустил.

      Шли года, внимание просителя неотступно было приковано к привратнику. Он забыл, что есть ещё другие стражи, и ему казалось, что только этот, первый, преграждает ему доступ к Закону. В первые годы он громко проклинал эту свою неудачу, а потом пришла старость и он только ворчал про себя.

      Наконец он впал в детство, и, оттого что он столько лет изучал привратника и знал каждую блоху в его меховом воротнике, он молил даже этих блох помочь ему уговорить привратника. Уже померк свет в его глазах, и он не понимал, потемнело ли всё вокруг, или его обманывало зрение. Но теперь, во тьме, он увидел, что неугасимый свет струится из врат Закона.

      И вот жизнь его подошла к концу. Перед смертью всё, что он испытал за долгие годы, свелось в его мыслях к одному вопросу — этот вопрос он ещё ни разу не задавал привратнику. Он подозвал его кивком — окоченевшее тело уже не повиновалось ему, подняться он не мог. И привратнику пришлось низко наклониться — теперь по сравнению с ним проситель стал совсем ничтожного роста.

      — Что тебе ещё нужно узнать? — спросил привратник. — Ненасытный ты человек!

      — Ведь все люди стремятся к Закону, — сказал тот, — как же случилось, что за все эти долгие годы никто, кроме меня, не требовал, чтобы его пропустили?

      И привратник, видя, что поселянин уже совсем отходит, закричал изо всех сил, чтобы тот ещё успел услыхать ответ:

      — Никому сюда входа нет, эти врата были предназначены для тебя одного! Теперь пойду и запру их.

      Тайна в притче Франца Кафки

      Результаты превзошли все ожидания. Тайна обнаружилась в Библии, в творчестве таких уникальных художников слова, как Франц Кафка и Райнер Мария Рильке, в кинематографе, причём теперь она казалась мне столь очевидной, что я только удивлялся, как мог раньше её не замечать. Элементы Тайны я нашёл в учении «Общества сознания Кришны», и уверен, что впредь буду открывать для себя всё новые и новые источники этого знания, потому что если оно – верно, то не могли веками мимо него проходить люди ищущие.

      В этом посте я попробую представить вашему вниманию толкование короткой притчи Франца Кафки «Перед Законом».

      «У врат Закона стоит привратник. И приходит к привратнику поселянин и просит пропустить его к Закону. Но привратник говорит, что в настоящую минуту он пропустить его не может. И подумал проситель и вновь спрашивает, может ли он войти туда впоследствии? «Возможно, – отвечает привратник, – но сейчас войти нельзя». Однако врата Закона, как всегда, открыты, а привратник стоит в стороне, и проситель, наклонившись, старается заглянуть в недра Закона. Увидев это, привратник смеется и говорит: «Если тебе так не терпится – попытайся войти, не слушай моего запрета. Но знай: могущество мое велико. А ведь я только самый ничтожный из стражей. Там, от покоя к покою, стоят привратники, один могущественнее другого. Уже третий из них внушал мне невыносимый страх». Не ожидал таких препон поселянин, ведь доступ к Закону должен быть открыт для всех в любой час, подумал он; но тут он пристальнее взглянул на привратника, на его тяжелую шубу, на острый горбатый нос, на длинную жидкую черную монгольскую бороду и решил, что лучше подождать, пока не разрешат войти. Привратник подал ему скамеечку и позволил присесть в стороне, у входа. И сидит он там день за днем и год за годом. Непрестанно добивается он, чтобы его впустили, и докучает привратнику этими просьбами. Иногда привратник допрашивает его, выпытывает, откуда он родом и многое другое, но вопросы задает безучастно, как важный господин, и под конец непрестанно повторяет, что пропустить его он еще не может. Много добра взял с собой в дорогу поселянин, и все, даже самое ценное, он отдает, чтобы подкупить привратника. А тот все принимает, но при этом говорит: «Беру, чтобы ты не думал, будто ты что-то упустил». Идут года, внимание просителя неотступно приковано к привратнику. Он забыл, что есть еще другие стражи, и ему кажется, что только этот, первый, преграждает ему доступ к Закону. В первые годы он громко клянет эту свою неудачу, а потом приходит старость и он только ворчит про себя. Наконец он впадает в детство, и, оттого что он столько лет изучал привратника и знает каждую блоху в его меховом воротнике, он молит даже этих блох помочь ему уговорить привратника. Уже меркнет свет в его глазах, и он не понимает, потемнело ли все вокруг, или его обманывает зрение. Но теперь, во тьме, он видит, что неугасимый свет струится из врат Закона. И вот жизнь его подходит к концу. Перед смертью все, что он испытал за долгие годы, сводится в его мыслях к одному вопросу – этот вопрос он еще ни разу не задавал привратнику. Он подзывает его кивком – окоченевшее тело уже не повинуется ему, подняться он не может. И привратнику приходится низко наклониться – теперь по сравнению с ним проситель стал совсем ничтожного роста. «Что тебе еще нужно узнать? – спрашивает привратник. – Ненасытный ты человек!» – «Ведь все люди стремятся к Закону, – говорит тот, – как же случилось, что за все эти долгие годы никто, кроме меня, не требовал, чтобы его пропустили?» И привратник, видя, что поселянин уже совсем отходит, кричит изо всех сил, чтобы тот еще успел услыхать ответ: «Никому сюда входа нет, эти врата были предназначены для тебя одного! Теперь пойду и запру их».

      (перевод Р. Райт-Ковалёвой)

      В притче даётся столь мало сведений о поселянине, что остаётся трактовать его только как самого обыкновенного, среднего человека. Соответственно, Кафка обращается к каждому.

      Врата, как становится понятно из концовки, — это двери, уникальный, для него одного предназначенный жизненный путь, которым поселянин должен был пройти к своей цели. Врата были открыты в течение всей его жизни, и в любой момент он мог пройти в них совершенно свободно. Вот тут и начинается самое интересное, один к одному совпадающее с тем, что говорят нам трансерфинг и Тайна: поселянин, как и подавляющее большинство людей, почти не задумывался о том, чтобы войти в свои двери – всё его внимание было приковано к привратнику, который якобы мешал поселянину войти. Но почему проситель решил, что привратник помешает ему войти, если войти даже и не попробовал?! Вот точно так же и мы почти совсем не задумываемся о том, чего же мы на самом деле хотим, а если даже и задумываемся, мечта представляется нам чем-то недоступным, запертым семью замками. Вместо того чтобы вспомнить о мечте, вместо того чтобы просто войти в свои двери, мы сосредоточиваем всё своё внимание на привратниках: чужие цели, страх, уныние, злость, раздражение, зависть и проч., и проч. Что же такое эти привратники в терминологии трансерфинга? Это деструктивные маятники и нити марионеток, за которые маятники дёргают. Те самые маятники, кому на корм мы пускаем всю свою энергию («Много добра взял с собой в дорогу поселянин, и все, даже самое ценное, он отдает, чтобы подкупить привратника»), энергию, предназначенную для того, чтобы мы шли своим путём к своей цели.

      Забавно отслеживать мелкие детали, разбросанные Кафкой по тексту притчи. Например, проситель и шёл-то не к вратам, а к привратнику («И приходит к привратнику поселянин…»), причём до такой степени был на нём сосредоточен, что рассмотрел его до мельчайших подробностей, вплоть до блох в его воротнике, но зато войти в свои двери он даже не попытался! Точно так же и мы зачастую смакуем помехи, а на мечте ставим крест, даже не попробовав её осуществить. А привратник-то, вероятнее всего, был не более чем деструктивным маятником, а какой наиболее действенный способ борьбы с маятником? Просто проигнорировать его, что и следовало сделать поселянину.

      Или вот ещё: «И подумал проситель и вновь спрашивает, может ли он войти туда впоследствии? «Возможно, – отвечает привратник, – но сейчас войти нельзя». Ну точь-в-точь как мы постоянно откладываем воплощение мечты в действительность на потом, в результате чего светлое будущее вечно откладывается, и вся жизнь превращается в попытку «догнать заходящее солнце».

      Не совсем понятно, чем занимался страж у открытых ворот до прихода просителя и чем он займётся после его смерти и закрытия ворот. Мне кажется, вряд ли он пойдёт охранять чей-то ещё вход: скорее всего, он, как ворота, был предназначен лишь для этого человека, и именно поэтому столь подробно описанная внешность его необычна, но не универсальна: стражи у каждого свои (точно так же как у каждого свой особенный негатив и работа на своего чужого дядю). Вполне может быть и то, что привратник был создан лишь воображением поселянина, и до его прихода к воротам привратника просто не существовало. Точно так же как многие – да большая часть! – препятствий на нашем пути суть лишь выдумки беспокойного разума, вечно стремящегося всё просчитать, вместо того чтобы просто прислушаться к шелесту утренних звёзд.

      Так что просто выбросьте своих привратников – чужие цели и весь негатив – на помойку, слушайте душу, ищите свою стезю и смело идите ей. И никакой страж вам не будет помехой.

      Смотрите еще:

      • Налоги добрянка ИФНС России по городу Добрянке Пермского края Документы и справки Не могу дозвониться уже неделю. Зачем Вам телефоны в обще там нужны!! Тараторить по своим делам видимо! Так как звоню занято потом опять не берут!! Налоги выставить в полном объёме дак сразу в моменте. Звоню уже […]
      • Ущерб интеллектуальной собственности Ущерб интеллектуальной собственности Об этой странице Анализ и оценка убытков правообладателей интеллектуальной собственности Как это ни странно, в настоящее время ни в России, ни в мире не решена проблема стандартизации подходов экономического анализа и оценки […]
      • Каско оформить в спб Оформить КАСКО на автомобиль СПб Почему у нас? В компании «ДокАвто» вы можете оформить КАСКО в минимальные сроки. Цена услуги доступна, а полис надежно защитит вас и ваше транспортное средство от неприятностей. Все сделки мы проводим в соответствии с действующим […]
      • Детские вопросы прокурору Детские вопросы и недетские ответы, или Кучка фантастических фактов (17 фото) Какой толщины нервы у китов? Синие киты — рекордсмены и по длине тела (34 метра), и по его массе (180 тонн), и по длине отростков нервных клеток (рекорд точно не известен, но, по разным оценкам, […]
      • Приказ мвд 1157 от 29122012 МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ПРИКАЗ от 27 декабря 2001 г. N 1157 О ПРИЗНАНИИ УТРАТИВШИМИ СИЛУ НОРМАТИВНЫХ АКТОВ МВД РОССИИ И НЕПРИМЕНЕНИИ НОРМАТИВНЫХ АКТОВ МВД СССР 1. Признать утратившими силу Приказы МВД России от 16 февраля 1998 г. N 104 и от 25 февраля […]
      • Проверить на арбитражный суд Арбитражный суд РФ Арбитражный суд – официальный государственный орган, действующий на территории РФ и осуществляющий правосудие в сфере предпринимательской и иной экономической деятельности. Согласно статье 118 Конституции РФ судебная власть в РФ осуществляется только судами […]
      • Исправленными ставками налогов и налоговыми Исправленными ставками налогов и налоговыми Налог на прибыль организаций 20 % - основная налоговая ставка. (c 01.01.2009.)24 % - (до 01.01.2009.) Законами субъектов Российской Федерации ставка налога может быть понижена для отдельных категорий налогоплательщиков в отношении […]
      • Солнечные коллекторы из меди Изготовление солнечного коллектора с медным теплообменником Порой, элементы строения (крыша дома или гаража) можно использовать в качестве корпуса солнечного коллектора. Как, например, в данном проекте, где вместо абсорбера была использована крыша темного цвета. И если ваша […]